Содержание материала
История создания песни
Песенка, написанная под впечатлением картинки художницы Милы Горожаниной, иллюстрации к рассказу Юрия Олеши «Лиомпа»,– дневник, в общем-то.
(Саратов, 1978.1)
Ну, вот песня. Называется она «В один прекрасный день», и у неё тоже есть история, как и у всякой. История очень коротенькая. Однажды я был в гостях у художницы, нашей землячки саратовской. Она кончила Абрамцевское художественно-промышленное училище и сейчас работает в Союзвузфильме мультипликатором, а вообще она прекрасно работает по керамике, гобеленами занимается, ну и что ещё — график она, по-моему, неплохой. Вот как-то раз, роясь у неё дома в Загорске в картинках и кухне, набросках, я был совершенно поражён рисунком, который, как оказалось, является иллюстрацией к рассказу Юрия Олеши «Лиомпа». Это там, где описываются последние часы пожилого человека. Ну, а рядом весна, торжество жизни и всё такое. Вот такие контрасты. В основном всё. Ну, рассказ интересен, пожалуй, олешинской наблюдательностью сочетания, что ли, в синтезе с его фантазией. Прекрасный совершенно рассказ, на пять страничек. И картинка, которая меня остановила,— я над ней простоял, промолчал минут пятнадцать. Для меня, например, это долго, потому что я вообще очень быстро смотрю. Простоял минут пятнадцать, ещё три месяца ходил совершенно больной, потом появилась вот эта песня. А рассказа я не читал, а прочёл после того, как песня была написана. Оказалось, что там масса совпадений. Например, в рассказе есть такой… такая находка, что ли, образ: «Смерть, приближаясь к Пономарёву, пожирала предметы и понятия». Сначала стали недоступны дальние страны, билет на пароход, потом улицы, почта, наконец... Короче, в его распоряжении остались одеяло, подсов, лекарства на тумбочке. Я этого всего не знал. Изображена комната с клетчатым таким кафельным полом, кровать, лежит человек, рука свешена, глаза закрыты. То ли он закрыл глаза, задумался, то ли он помер, то ли ещё чего – непонятно. Немножко сюрреалистически: за головой видна четвёртая ножка кровати — так чуть-чуть просвечивает. Открытая дверь куда-то... Ну, а на дворе была весна, а на кухне мальчик Александр строгал чурочку – самолётик хотел сделать... Это немножко о рассказе. Я этого всего не знал, а написал такую штуку.
(Ленинград /Санкт-Петербург, 22.04.1979, политех (концерт).2)
Ленинград, 1980. Запись из коллекции А. Щербакова, передана А. и М. Левитанами. Расшифровка В. Бекелевой, май 2007.
А есть ещё одна своеобразная группа песен, тоже не баллады, но и не этюды, а просто... Ну вот если песни обычные, если этюды рождены примерно таким образом: вот происходит какое-то событие или проходит какая-то мысль, и дальше уже думанье на эту тему, собственно, и выливается в песню,— то вот эта группа песен другая. Я бы назвал их дневниками или, скорее, страницами дневника. Они не являются последуманьем каким-то, а просто описанием какого-то дня, события, буквальным описанием. Вот как в дневнике записываешь о том, что было в прошедший день. Причём записывает человек не очень такой глубокий, склонный к размышлению, а скорее просто чисто документальная запись: что было в этот день. Поэтому эти записи, собственно, и не носят каких-то определённых названий, а датируются числом, когда это событие произошло. Как раз та самая запись, которую я хочу воспроизвести,— она не датируется конкретно, и легко понять почему. Называется она просто «В один прекрасный день».
Горький, 6.02.1982 (вечером). Запись ? Архив Нижегородского КСП «Буревестник». Расшифровка Т. Черкасской в феврале 2007.
Тоже немножко грустная песенка. Это такая попытка прогноза, странички дневника, если хотите. Но она не датирована, точнее, она датирована весьма расплывчато, датирована она таким образом: «В один прекрасный день».
Одесса, 17.11.1982 (концерт). Запись ? Архив Одесского КСП. Расшифровка С. Евкович в 2005–2006.
Получилось так, что однажды в папке с такими этюдами, набросками одной знакомой художницы я нашёл картинку, которая меня буквально потрясла. Это была иллюстрация к рассказу, который я в то время ещё не читал,— рассказу Юрия Олеши «Лиомпа». Там просто лежит умирающий человек — может быть, он заснул, может быть, он умер, не знаю. Я тогда не знал, что это, что там происходило, в этом рассказе, в пустой комнате. Рисунок тушью по бумаге\ И вот этот рисунок стоял у меня несколько месяцев перед глазами, и наконец как-то так свои какие-то мысли сошлись с этим рисунком, и получилась вот эта песенка, которую я сейчас спел,— «В один прекрасный день». Потом выяснилось, что я в песенке очень много угадал того, что было в рассказе Олеши. Просто показалось чудом: несколько совершенно невообразимых вещей были угаданы. Ну вот кто читал, тот, наверное, поймёт, что там.
Тюмень, 7.04.1984. Запись ? Из архива Левитанов. Расшифровано Т. Черкасской в июле 2006.
Эта песенка была из такой тоже группы, немножко странной для меня. Но я в своё время два раза догадывался о том, что у меня начнут появляться какие-то непохожие на другие песни. Один раз это была догадка об этюдах – каких-то вот таких укрупнённых зарисовках какой-то детали какой-то стороны жизни, может быть, даже какой-то… без сюжета. А второй раз речь шла, догадка была о таких своеобразных дневниковых записях, где… Обычно как? Вот какое-то событие, какая-то мысль толкает к дальнейшим размышлениям; и вот это дальнейшее и становится песней, как правило. А тут ничего такого дальнейшего – всё вот как оно было, так оно и описывается – вот такие получились дневники. Они даже не имели названия, а, как правило, имели только датировку – такое-то число такого-то года, такое-то число такого-то года. А вот эта вот просто за неимением точного числа называлась просто «В один прекрасный день». Так уж она появилась. Виной появлению этой песни был рисунок знакомой художницы Людмилы Горожаниной — иллюстрация к рассказу Юрия Олеши «Лиомпа». Я тогда рассказа не читал, тем более поразительным оказалось, как в песне угадались какие-то отправные, основные моменты, которые в рассказе были. Я ведь его не читал, только рисунок видел и всё. Но тем не менее такие чудеса бывают, оказывается. Ну, в общем, написал я про то, как это всё, возможно, будет, имея в виду себя, вообще говоря.
Одесса, 15.03.1985 (концерт). Запись ? Архив Одесского КСП. Расшифровка С. Евкович в 2005–2006.
Ну очень, в общем-то, соблазнительно бывает, не имея своей машины — я имею в виду машину времени,— попытаться всё-таки заглянуть в будущее. Ну вот это, вы уже поняли, такая попытка заглянуть в далёкое будущее. Ну, попытка — не пытка. Может, это будущее будет и не такое, немножко другое. Недавно я предпринял, может быть, тоже беспомощную попытку заглянуть чуть-чуть поближе, но опять-таки лет на 10, на 20. Вот что из этого вышло.
Ленинград, 20.10.1986 («Восток»). Запись ? Из архива А. и М. Левитанов, лента № 3. Расшифровка Т. Черкасской в сентябре 2006.
История этой песенки… Может быть, рассказать её? У неё история довольно забавная, на мой взгляд.
Есть у меня одна очень хорошая подруга Людмила Горожанина. Сейчас она живёт в Саратове, там, где и родилась, там, где работала какое-то время. Она пыталась поступать в Саратовское художественное училище — там как-то у неё всё это не получалось. Поступила в Абрамцевское, кончила, ей предложили там остаться преподавать, но она не осталась. Поработав в разных местах немножко художником-оформителем, вернулась в Саратов. Работает в ЖЭКе, пишет таблички «Опасно для жизни!», ещё что-нибудь такое. Мне очень нравится её керамика, мне нравится её графика, гравюры её.
Однажды я был у неё в Загорске (она там какое-то время жила у своих родителей), и рылся я в том, в чём больше всего люблю рыться,– именно в кухне, во всяких набросках, в том, что художники иногда просто выбрасывают. И одна картинка, которую я там заметил, меня буквально поразила — как говорят, как громом. Действительно как громом. Грома не было, правда, но вот «как». Что это была за картинка? Мелованная бумага, тушь. Очень лаконичная по средствам выразительным. Комната пустая, пол в клеточку какую-то такую крупную. На кровати лежит человек, явно пожилой. Он лежит горизонтально, а голова у него почти вертикально задрана — ну, подушкой. Как говорят, сюры немножко: за грудной клеткой четвёртая ножка кровати просвечивает, пространство немножко искажено так стилизованно — немножко жутковато. Комната такая пустая. Судя по свету в комнате, по теням – свет якобы рассеянный дневной, в то же время горит лампочка. Дверь открыта куда-то. Лежит он очень интересно: такое впечатление, будто он всё видит и всё слышит, хотя глаза его закрыты. Он всё видит и всё слышит и в то же время находится он где-то в мире ином – настолько он отрешён от всякой возможной суеты за пределами этой картинки. Ну, а пространство его немножко искажено: где-то там кривые стенки, картина висит на одной стене, а нарисована так, будто она висит на другой, на смежной. Вообще такие мелкие детали очень интересные. Картина произвела на меня впечатление действительно потрясающее. И вот я её запомнил.
Я вернулся в Саратов, и несколько месяцев всё она у меня стояла перед глазами. А у меня такая привычка закоренелого эгоиста – всё виденное и слышанное присваивать себе. И вот эта песенка, которая у меня получилась,— она получилась как бы про картинку, а как бы про себя. Единственное, что я знал об этой картинке,— что Мила рисовала иллюстрацию к рассказу Юрия Олеши «Лиомпа». Рассказа этого я не читал. Вот песенка получилась.
Потом я куда-то улетал, где-то выступать надо было. Поскольку самолёт был рано, меня пригласил заночевать мой приятель Михаил, живший в двух шагах от аэропорта. Он как-то всегда чудом узнавал, когда мне надо было куда-то ехать,— угадывал. Звонил накануне мне домой, говорил: «Как ты живёшь?» — «Да вот, как живу? Еду».— «А куда едешь?» — «Да вот туда-то». Он делал вид, что… Но звонил он исключительно тогда, когда мне наутро надо было рано улетать. Как он это узнавал, я не знаю. Он мог полгода не показываться, но вовремя звонить. «Ну так приходи, у меня яичница будет утром»,— и так далее. Я пришёл к нему. «Ну, чего там новенького?» — «Да вот песенка». – «Какая?» — «Да вот… “Лиомпа”...». Он говорит: «Хочешь почитать?» Дал мне томик Олеши, я прочёл эти пять страничек и был поражён опять-таки. Потому что многое в песне было угадано. Да, пожилой человек. Он умирает. А на дворе была весна, и на кухне мальчик Александр строгал чурочку – самолётик сделать хотел. И что Смерть по дороге к Пономарёву пожирала предметы и понятия. Сначала стали недоступными дальние страны, билет на пароход, затем улица, почта и так далее. Наконец, в его распоряжении остались одеяло, подсов, лекарства на тумбочке – то, до чего он мог дотянуться, не сходя с места, руками. И это тоже было угадано: «И сразу станет невесомым всё, что пока имеет вес». И насколько действительно бывают на свете чудеса – с такими угадываниями. Потом ещё бывало по-разному.
Песенку эту я, естественно, посвятил Миле Горожаниной, а она спустя какое-то время прислала этот рисунок – так он у нас дома и висит на стенке.
Петрозаводск, 1989. Запись, архив, расшифровка Д. Рогаткина.
...И будет снег лететь в окно,
кровать и стулья осыпая,
и тишина придет такая,
что слово выдохнуть грешно,—
И лишь глядеть, глаза закрыв,
как снег ложится и не тает,
следы спокойно заметает
того, кто выпал из игры.
Однажды я приехал в Загорск в гости к Людмиле Горожаниной. Она сейчас снова живёт в Саратове – она там родилась. А в Загорске жили её родители, хотя она всегда обреталась при саратовской бабушке. Она училась в художественно-промышленном училище в Абрамцево. В Саратове она несколько раз пыталась поступить в художественное училище, но не поступала – не брали её. А в Абрамцеве она отучилась. Ей предлагали там остаться преподавать, но она отказалась. Поработала некоторое время в Москве и потом вернулась в Саратов. Работала художником в ЖЭКе, писала какие-то таблички «не влезай – убьёт», ещё что-то…
Но, как любой нормальный, простой советский талантливый человек, она иногда создавала совершенно поразительные вещи. И вот когда я копался в папке – большой такой папке с разными рисуночками, причём в папке, куда она складывала рисунки, являвшиеся кандидатами на то, чтобы быть выкинутыми,– я был буквально поражён, пригвождён к месту одним рисунком.
Это был небольшой кусочек мелованной бумаги, клочок почти. И тушью был нарисован человек, который лежал в пустой комнате на койке. Лежал очень интересно – горизонтально, а шея была почти сломана и выгнута почти строго вертикально на подушке. Всё это было нарисовано очень лаконично, очень прозрачно, и за его грудной клеткой просвечивала четвёртая ножка кровати – он был такой очень худой. Глаза его были закрыты, но голова так неестественно повернута, будто бы он приподнял её и вслушивается, всматривается – может быть, не видя, или, может быть, как раз не видя того, что мы обычно видим, но видя нечто большее, потому что глаза его были закрыты, но впечатление было такое, что он «секёт», как говорится. Видит что-то такое, чего не видим мы. А чего не можем видеть мы? Мы можем видеть прекрасно в этом мире, и если он видит что-то другое, то, может, это – что-то потустороннее.
И вот этот лаконизм, этот белый лист и чёрные очень немногие, минимально необходимые линии, этот клетчатый пол, как шахматная доска,— всё это такое кафельное и такое холодное… Когда долго смотришь на этот рисунок хотя бы несколько секунд, становится холодно.
А почему холодно? Наверное, потому что окно открыто. А раз окно открыто, да ещё холодно, то, наверное, зима. Наверное, сейчас пойдёт снег и будет на всё это ложиться – и на него, и так далее. И дверь куда-то открыта. Вообще полный отпад – никого в доме нет, как-то страшно, вот так он один лежит и не зовёт на помощь. Ему никто не нужен, ему по-своему как-то хорошо во всём этом холоде. Вот какая-то такая интересная ситуация.
Немножко кривые такие линии, нет ничего строго вертикального, нет ничего строго горизонтального, всё какое-то такое опрокинутое немножко пространство, чуть ли не вывернутое наоборот, как на старых иконах. И вот он лежит. То есть впечатление такое, что он умер и продолжает свою жизнь там, дальше.
Погаснет мир скупых чудес,
рукой неверной нарисован,
и сразу станет невесомым
всё, что пока имеет вес.
А вот дальше начинаются чудеса. Я спросил у Людмилы, что это за рисунок, откуда такое. В общем, надо сказать, он настолько глубоко в меня проник, что я начал уже себя с этим человеком отождествлять. Дело дошло до того, что – я уехал оттуда в июне – весь август и далее я ходил, видя перед собой этот рисунок, помня его чуть ли не до мельчайших подробностей. И мне казалось, что время от времени я оказываюсь в этом состоянии.
И в конце концов где-то в сентябре – просто у меня было время, ни с чем не связанное,– я гулял по двору, следил за вверенными мне ребятишками, когда они играли там, грубо говоря, в песочке в солнечный сентябрьский день, и я, просто в очередной раз наблюдая эту картинку, придумал эту песенку, потому что дальше уже было просто, как говорится, нельзя без неё.
«Рукой неверной нарисован» – то есть вот эта рука, которая не может провести ни одной горизонтальной и вертикальной линии, вот этот «мир скупых чудес». Скупых, потому что нет ничего лишнего в этом мире, ни одной лишней линии. «И сразу станет невесомым» – а что, а почему, откуда взялись эти строки, я не знал.
Я спросил Людмилу, что это за рисунок, а она сказала: «Иллюстрация к рассказу Юрия Олеша “Лиомпа”». Я не стал спрашивать про рассказ, я не стал спрашивать, почему «Лиомпа», кто это, что это. Всё. И вот что я знал, то я и знал – что это иллюстрация.
Уйдут, отмаясь в стороне,
осиротевшие печали…
В ноябре мне надо было куда-то лететь. А в Саратове жил такой человек – это был 76-й год – Миша Песенсон. Жил он в десяти минутах ходьбы от аэропорта. Саратовский аэропорт находится недалеко от центра города, но на возвышенности, на плато. К нему идут дома, дома, дома, потом дома обрываются, кафе «Полёт», ещё какая-то площадка, аэропорт — и всё, и можно лететь. И вот Мишка жил где-то на полпути подъёма. Там можно было дворами просто минут за десять или даже за пять, если хорошо побежать, добежать до этого кафе «Полёт» и улететь – прямо из кафе подняться в воздух и вперёд.
Раздался телефонный звонок, Мишин голос. Миша мог не звонить год. Но если он звонил, то это обязательно носило такой характер, как правило: «Ты, говорят, куда-то собираешься?» – «Да, лечу в Пермь».– «Ну, вот видишь, я не ошибся, ты летишь. А самолёт у тебя когда?» – «Вообще-то очень рано утром».– «Ты не хочешь заночевать у меня?» Я, естественно, не отказался от предложения – очень удобно, не надо думать, чем добираться до аэропорта. Видимо, ему кто-то настучал, но он так вот сделал морду чайником и сказал: «А нет ли,— мол,— такого, что ты куда-то едешь?» Это за ним водилось: он каким-то образом узнавал, что мне надо куда-то лететь и что неудобное время, и приглашал к себе.
Я пришёл к нему. Ну, конечно: «А что новенького?» – «А вот такая песенка, а вот песенка очень странная, по рассказу “Лиомпа”». Он был совершенно потрясён. Говорит: «Как здорово, как точно!» – Ну, я не помню, что он там говорил. Я говорю: «Что точно?» Он говорит: «Точно по рассказу». Я говорю: «А откуда ты знаешь?» Он говорит: «А у меня книжка есть с этим рассказом, пять страничек, возьми прочти». А он не знал, что я не читал.
Я прочёл этот рассказ. И действительно всё там так же. Умирает этот человек, и были там такие слова у Олеши, что смерть по дороге к нему пожирает предметы и понятия, и они становятся постепенно недоступными – дальние страны, билет на пароход, потом почта, улица, и наконец в его распоряжении остаются одеяло, лекарство на тумбочке… То есть вот эти самые «и сразу станет невесомым всё, что пока имеет вес» – эти слова были угаданы. И сама ситуация умирания этого Пономарёва тоже была угадана. И третий момент, совершенно поразительный. Ведь вот он лежит, умирает, а несколько раз такой второй темой там повторяются слова: «А на дворе была весна, а на кухне мальчик Александр строгал чурочку, самолётик хотел сделать». И у меня в песне тоже, независимо от этого, получилось, что вот идёт снег…
Но вот ведь дело — снег в окно,
весь снег небесный — только в это!
В других же окнах будет лето —
на свете так заведено.
Можно было бы списать всё на мистику, если бы не одна зацепка. Дело в том, что лет за восемь до этого одна моя знакомая читала мне стих Евтушенко, где говорилось: вот когда я буду, мол, помирать, пусть везде там, у соседей и так далее, играет музыка, не надо отменять никаких празднеств и веселий, потому что жизнь продолжается. Вот такой был смысл. И поскольку я тоже вжился в эту лиомпшную ситуацию, переиначивая её на себя, я подумал: нет уж, если со мной такое будет случаться, скорее всего, мне бы хотелось того же, о чём говорил Евтушенко. Пусть вот эта зима будет моим собачьим личным делом, а у людей будет что-нибудь другое. Поэтому получилась такая штука, которая как бы угадала ситуацию рассказа. Вот это единственное, что я могу предположить, а больше ничего. Всё остальное вы знаете.
Тюменский, май 1989 г., диск № 1. Запись и архив С. Пестрецова. Расшифровано Т. Лебедевой в марте 2008 г.
Однажды я был не то чтобы свидетелем — я был участником чуда. Я вообще материалист, в чудеса не верю. Но я однажды был участником чуда. Вообще не однажды, но вот было такое чудо в моей жизни.
Я приехал в гости к своей хорошей знакомой, художнице Людмиле Горожаниной. Она сама саратовская, но тогда она жила в Загорске, сейчас она опять в Саратове. Я копался там в какой-то папке, которую она собиралась перетряхивать, почти всё выбрасывать. Вдруг я зацепился за одну картинку с очень таким странным рисунком: лежал человек — не то помер, не то спит, не то видит, не то нет. Найду эту картинку — покажу. Людмила мне сказала: «А, это? Это к «Лиомпе» Олеши». Рассказ «Лиомпа». [...]
Я не читал Олеши тогда, во всяком случае «Лиомпу», но вот эта картинка втемяшилась, и спустя несколько месяцев у меня появилась песенка. А потом мне нужно было куда-то улетать. Я заночевал неподалёку от аэродрома в Саратове у своего приятеля Миши. И он спросил: «Есть новые песни?» Я сказал: «Есть».— «Спой». Я ему спел. Сказал, что это вот по картинке к «Лиомпе». Он притащил книжку. Я прочёл «Лиомпу» — пять страничек — и ахнул: оказывается, я в песне всё угадал через картинку.
Вот эта песенка. Я её подарил Миле Горожаниной. Вообще это такая гипотеза, может быть...
Расшифровка посвящения
Мила (Людмила) Горожанина – художница, жила в Саратове и в Сергиевом Посаде.
Комментарии
Могут быть комментарии, пояснения.
1Запись Б. Шлеймовича. Расшифровка Т. Лебедевой в октябре 2006.
2Архив Н. Курчева. Запись Ю. Петрова. Расшифровка М. Кузьминского, редактирование Н. Курчева. Набрано Т. Черкасской (декабрь 2009).